Свет умирал строго по часам. Сначала длинная люминесцентная лампа над гермозатвором трижды моргнула, издав протяжный, похожий на предсмертный стон зуммер, а затем платформа станции «Слепая Ветка» погрузилась в густую, маслянистую темноту. Вместе со светом исчезли и звуки. Триста человек, ютившихся в брезентовых палатках и нарах из железнодорожных шпал, одновременно затихли, переходя на полушепот.

Илья сидел на краю бетонной платформы, свесив ноги на ржавые рельсы. В руке он сжимал разводной ключ — привычный, тяжелый кусок железа, который помогал не сойти с ума, когда мир вокруг сужался до размеров собственной ладони.

— Экономь вдох, Кабель, — раздался из темноты тихий, хриплый голос Семена Егоровича. Старый комендант прошел мимо, едва шурша подошвами разбитых сапог. От него, как всегда, пахло сыростью и махоркой из сушеных грибных очистков. — Опять третий компрессор на честном слове держится. До утра воздуха впритык.

Илья не ответил. Он лишь глубже втянул носом тяжелый, застоявшийся воздух платформы. В нем отчетливо читался привкус горелого пластика от перегретых кабелей и приторный, удушливый шлейф гниющих грибных плантаций — единственного источника пропитания, который в последний месяц стремительно пожирала белая плесень. Воздух казался густым, словно кисель. Его приходилось буквально проталкивать в легкие.

Где-то в глубине станции, в районе четвертого тупика, кто-то глухо, надрывно закашлялся. Этот звук тут же отозвался волной нервного шепота в соседних палатках. Каждый кашель здесь воспринимали как приговор: фильтры вентиляции выходили из строя один за другим, и легкие людей забивались тончайшей, невидимой подземной пылью.

Илья поднялся, ориентируясь в абсолютной темноте исключительно по памяти и тактильным ощущениям. Шаг до распределительного щита, два — обойти кучу старых ящиков, три — скользнуть рукой по холодной, влажной стене облицовки. Из глубины одной из палаток донеслось прерывистое, свистящее дыхание.

Это была Анька. Его младшая сестра.

Илья ускорил шаг, рванув в сторону полога. Внутри палатки горел крошечный, едва заметный огонек — фитиль в гильзе, заправленной дефицитным машинным маслом. В этом тусклом желтом свете лицо шестнадцатилетней девочки казалось совсем серым, а губы отливали пугающей синевой. Она лежала на животе, судорожно цепляясь пальцами за грязное армейское одеяло. Каждый вдох давался ей с диким, хриплым трудом, словно на грудь навалили мешок с цементом.

— Анька… — Илья упал на колени рядом с ней, отбросив ключ. — Дыши. Медленно. Слышишь меня? Не паникуй.

Девочка широко раскрыла глаза, полные первобытного, животного страха. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из ее горла вырвался лишь сухой, лающий клекот. Ладонь Аньки метнулась к горлу, раздирая ногтями кожу. Воздух на станции не просто заканчивался — он становился ядовитым, перенасыщенным углекислым газом.

— Седой! — не сдержавшись, крикнул Илья, напрочь забыв про комендантский час для легких. — Сюда! Фильтр! Ей нужен чистый баллон!

Где-то в темноте платформы посыпались маты, зашуршала ткань. Илья прижал сестру к себе, пытаясь силой собственного спокойствия сбить ее панику. Он знал: если она начнет задыхаться быстрее, сердце просто не выдержит нагрузки.

Над палаткой выросла массивная, сутулая фигура Семена Егоровича. В руках коменданта тускло блеснул налобный фонарь, переведенный в самый экономный, красный режим.

— Твою мать, Кабель, — глухо прорычал старик, опускаясь рядом. В его руке была старая маска кислородного ингалятора, соединенная шлангом с маленьким, ободранным резервуаром. — Последний это. Из заначки связистов. Больше нет, понимаешь ты своим котелком? На всю станцию ничего больше нет.

Седой без лишних слов прижал маску к лицу Аньки и крутанул вентиль. Раздалось тихое, спасительное шипение.

Девочка сделала один судорожный глоток, затем второй. Ее тело, до этого натянутое как струна, обмякло. Синева у губ начала медленно отступать, сменяясь мертвенной бледностью. Она закрыла глаза, продолжая жадно, но уже ровнее втягивать чистый, пахнущий металлом и холодом кислород.

Семен Егорович посмотрел на манометр баллона — стрелка едва подползала к красной зоне — а затем перевел тяжелый, воспаленный взгляд на Илью. В глазах старого военного не было злости. Только бесконечная, выжигающая душу усталость.

— До утра она протянет, — тихо сказал Седой, гася красный фонарь и снова погружая палатку во мрак. — А дальше всё, парень. Станция задыхается. Нам конец, если не найдем, откуда дует чистый воздух. Вылезай из палатки. Разговор есть. Серьезный.