Грохот погони остался позади, растворившись в сырой, глухой пустоте перегона. Катушка на спине Ивана заметно полегчала — кабель был размотан уже наполовину. Вес ушел, но вместе с ним уходили и силы. Ноги налились свинцом, а каждый шаг по скользким шпалам отзывался тупой болью в пояснице.

— Всё, Кабель, хорош… — Крот тяжело дышал, держась рукой за холодную стену тюбинга. Его очки ночного видения уныло моргали разряжающимся индикатором. — Если не сядем прямо сейчас, я тут и лягу. Мои аккумы сдохли, я вслепую иду.

Илья остановился. Фонарь выдавал уже не яркий белый луч, а тусклое, желтоватое пятно. Он посветил по сторонам и наткнулся на узкий проем в стене — старую техническую нишу, предназначенную для укрытия путейцев во время прохода поездов. Места там было впритык, зато три бетонные стены давали хоть какую-то иллюзию безопасности.

Они забрались внутрь. Илья с тихим стоном скинул станковый рюкзак. Тяжелая деревянная катушка глухо стукнула о бетон. Провод натянулся и замер, уходя во тьму, обратно к дому.

Илья достал из кармана ТА-57, зачистил концы кабеля и привычным движением намотал их на клеммы. Три оборота ручки индуктора. Сухой треск в трубке.

— «Ветка», я Первый. Дошел до десятого пикета. Встал на ночевку. Как слышно? — шепотом произнес Илья, стараясь сберечь дыхание.

Ответ пришел не сразу. Сквозь плотную пелену помех прорвался далекий, надрывный кашель, а затем — тихий, прерывистый плач. Это плакала Анька. Звук был настолько четким, словно она сидела прямо здесь, в этой сырой бетонной норе.

— Илья… — раздался в трубке слабый голос Седого. — Кабель, держись. Фильтры совсем плохи. Мы перевели станцию на трехразовый режим вентиляции по пятнадцать минут. Воздух тяжелый. Аньке укол сделали, но… иди быстрее, сынок. Провод твой держим. Он для нас теперь как пуповина.

— Понял вас. Выдвигаемся через четыре часа. Отбой.

Илья аккуратно отсоединил аппарат и прижал спину к ледяной стене ниши. Крот уже спал, свернувшись калачиком на грязном брезенте и мирно посапывая.

В туннеле воцарилась абсолютная, звенящая тишина. В этой темноте, лишенной единого лучика света, единственным ориентиром остался стук собственного сердца. Он казался оглушительным, похожим на удары тяжелого молота по рельсам: тук-тук, тук-тук. Илье чудилось, что под этот ритм дышит сам перегон, медленно сжимая свои каменные челюсти вокруг двух затерянных в подземном лабиринте людей.