Время в подземной одиночке текло подобно густой, остывающей крови. Три дня, данные Линь Фэну на «покаяние и страх», подошли к концу. Наступила последняя ночь. За узким, забранным толстой железной решеткой окошком под самым потолком выла горная буря, напоминая о том, что рассвет уже близко.

Линь Фэн сидел неподвижно в центре камеры. За прошедшие двое суток его тело превратилось в арену невидимой, безжалостной войны. Звезиное сердце Болотного Стервятника, укоренившееся в «Гнезде Эха», жадно пыталось захватить контроль над всей кровеносной системой. Оно выбрасывало в вены тяжелую, вязкую демоническую ци, которая наталкивалась на барьер холодного железа кандалов. Это вызывало жуткие судороги, но Линь Фэн раз за разом подавлял их силой воли.

Ему нужно было заставить новое сердце уснуть. Спрятать его ритм так глубоко, чтобы ни один проверяющий не почуял неладное. Используя запретные формулы, он усыпил орган Стервятника, заставив его делать лишь один удар в несколько минут. Для внешнего мира Линь Фэн оставался избитым, умирающим калекой со сломанными ребрами и разрушенным даньтянем.

Внезапно тяжелый засов на двери камеры глухо заскрежетал.

Линь Фэн мгновенно опустил голову, симулируя крайнюю степень истощения и полуобморочное состояние. Железная дверь со скрипом отворилась, впустив в сырое подземелье свет духовного фонаря и запах дорогого благовония, который никак не вязался с вонью тюрьмы.

Послышались легкие, неторопливые шаги. Гость пришел один, приказав страже остаться в коридоре.

— Ну надо же, первый меч внешнего круга, великий гений Секты, — раздался в тишине знакомый, сочащийся ядом и высокомерием голос. — Посмотри на себя, Линь Фэн. Ты похож на грязную, побитую собаку.

Линь Фэн медленно, словно с огромным трудом, приподнял голову. Под капюшоном дорогой мантии ученика внутреннего круга скрывалось холеное, торжествующее лицо Гу Ханя. Наследник великого старейшины пришел лично. Ему не терпелось насладиться своим триумфом и взглянуть на страх в глазах человека, которого он так долго ненавидел за превосходство в боевых искусствах.

— Зачем пришел, Гу Хань? — хрипло, едва слышно выдавил Линь Фэн, намеренно сипя и кашляя, чтобы показать слабость. — Пришел проверить, хорошо ли завязана петля на твоей лжи?

Гу Хань тихо, пренебрежительно рассмеялся и сделал шаг вперед, лениво поигрывая висящим на его поясе дорогим нефритовым жетоном.

— Ложь? О чем ты, Линь Фэн? — он наклонился чуть ближе, и на его лице появилась зловещая, сытая оскал. — История пишется победителями. Завтра на рассвете тебя выведут на Утёсе Покаяния. Старейшины объявят о твоем предательстве, палач пронзит твое сердце, а твое тело сбросят в Пропасть Очищения. И всё. Твое имя станет синонимом позора. А я... я получу ресурсы твоего пика и окончательно закреплюсь во внутреннем круге. Ты был лишь удобной ступенькой для моего возвышения.

Гу Хань ожидал увидеть в ответ слезы, ярость или бессильные проклятия. Он ждал, что Линь Фэн начнет молить о пощаде или пытаться плюнуть в него. Но Линь Фэн лишь внимательно, почти изучающе смотрел на него.

В темноте подземелья, скрытые лохмотьями арестантской робы, глаза Линь Фэна на мгновение подернулись едва заметным серо-зеленым звериным блеском. Его новое, скрытое сердце под правыми ребрами сделало один тяжелый, глухой толчок. Тук. Оно словно почувствовало запах своей будущей законной добычи.

— Ты прав, Гу Хань, — тихо, со странной, пугающей спокойной интонацией ответил Линь Фэн. — Завтра на рассвете всё действительно закончится. Каждый получит то, что заслужил.

Гу Хань недовольно нахмурился, не получив ожидаемой порции унижения от врага. Спокойствие смертника вызвало у него мимолетное, неприятное чувство дискомфорта где-то глубоко внутри.

— Сгнивай здесь в своей грязи. Тебе осталось жить всего несколько часов, — брезгливо бросил Гу Хань, разворачиваясь.

Он стремительно покинул камеру, и тяжелая дверь снова захлопнулась, погружая Линь Фэна в темноту.

Линь Фэн выпрямил спину. Сломанные ребра всё еще болели, но в его разуме царил ледяной расчет. Визит Гу Ханя лишь укрепил его решимость. Часы пошли на убыль. Сердце Болотного Стервятника внутри его груди пульсировало, наполняя тело дикой, первобытной жаждой жизни. Мертвец был полностью готов к своему первому, самому главному спектаклю.